Александр Баранов

Перрон в этих картинах пуст, и это не деталь, а условие. Лампы горят, пар поднимается, вагон поздней электрички уходит в безвременье, а человека, который ждёт, почти нет. Вернее, он есть: смазанный лик в свете сигаретной затяжки, тень у рубленого оконного проёма, силуэт, готовый слиться с темнотой. В тексте к выставке «Ночь», которая шла в ARTMAISON с 28 января по 3 февраля 2023 года, этот ряд перечислен почти протокольно: «Пустые, мёрзлые полустанки. Смазанные лики, тускло освещённые сигаретной затяжкой. Стремительно летящие в безвременье вагоны поздних электричек. Пар. Рубленые оконные проёмы и нервные тени». Список читается как опись, и в этом его точность. Ни одного утешения, ни одной сентиментальной подробности.

Дорога у Баранова не соединяет пункты — она выводит из времени. «Находясь в пути, человек словно выпадает из общего потока жизни», и эта фраза объясняет больше, чем иная биография. Перрон как портал, где «происходит мимолётная консервация жизни в вечной, нескончаемой гонке за призрачным счастьем», легко испортить пафосом. У него образ держится на бытовой конкретике: мёрзлое стекло, тамбур, гудок, свет по снегу. Ничего символического нагруза, всё списано с натуры, которую любой узнает по дороге домой.

Кантовская «вещь в себе» всплывает в разговорах об этих сериях не для философского веса. Она описывает простую вещь: персонаж не раскрывается, и раскрываться ему нечем. У него нет характера в литературном смысле, нет внятной цели, нет реплики. Есть состояние, схваченное между двумя остановками. В галерейном тексте кантовская мысль о человеке как о «вещи в себе» названа прямо и привязана к сериям «Поезда» и «Ночь» — точное указание на устройство, а не на тему. Обычно советуют искать в нуаре драму, надлом, историю падения. Здесь драмы нет вовсе, и это работает сильнее: непознаваемость персонажа читается не как холод, а как честность. В работах Баранова много философии, «которой уже давно не ждут от его поколения, замкнувшегося в себе и собственных переживаниях», и она не подана отдельно от живописи, не написана поверх картинки.

Колорит устроен как система, а не как настроение. Три приоритетных цвета: иссиня-чёрный, электрик, слабый неон, с редким переходом к белому. Белый тут почти не цвет, а сбой — короткая вспышка, после которой темнота возвращается плотнее. Смотреть на эти холсты стоит чуть дольше обычного: глаз довольно быстро перестаёт различать оттенки в тёмной части и начинает замечать свет как событие. Он не освещает комнату, он обозначает присутствие кого-то рядом. Отсюда странное ощущение при взгляде на его вещи: темноты много, а тесноты нет.

«Простота форм и широта мазка служат синопсисом для пытливого зрителя» — формулировка из галерейного текста, и она описывает экономию, а не бедность средств. Широкий мазок здесь держит не фактуру, а направление взгляда. Оконные проёмы рубленые, без наличников и смягчений, рамка кадра почти всегда смещена, и часть пространства остаётся за её краем. Из этого складывается ощущение, что картина вырезана из чего-то большего, а не сочинена целиком. Баранов при этом узнаваем без подписи, и узнаётся он не по сюжету, а по способу держать зрителя в темноте: сколько ему дадут увидеть и когда отнимут.

Про диалог со зрителем у Баранова сказано, кажется, всё, и сказано без придыхания. Aaron Gelrud, PR-директор ARTMAISON, писал о нём: «Александр никому ничего не доказывает, что совершенно не свойственно многим современным художникам, — он просто в каждой своей работе тонко выстраивает диалог со зрителем». Позиция редкая. Доказывать сегодня принято: актуальность, политику, насмотренность, принадлежность к кругу. У него вместо доказательств приглашение, и приглашение без обязательств — можно войти, посмотреть и уйти, ничего не подтвердив. Именно поэтому его работы плохо смотрятся в подборке из соцсетей и хорошо — на стене, где висят долго.

У этого художника нет ни одной картины «вообще». Всё, что он делает, принадлежит серии и продолжается в следующей работе, а серии сменяют друг друга как состояния, а не как этапы: «Поезда» и «Ночь» держатся на одном наборе образов, и ни одна серия не отменяет предыдущую. Потому и «вещь в себе» здесь не украшение из философии, а рабочий принцип: персонаж не должен быть опознан до конца, иначе серия закроется. Он не пишет отдельные вещи, он ведёт счёт состояниям, где важна не сумма, а непрерывность. Практический совет тому, кто окажется перед его холстами: не выбирайте одну работу, посмотрите три-четыре подряд. Разница в полтона, которая внутри одной картины не читается, между двумя соседними становится очевидной.